Портовый город был осаждён врагом, госпитали полны раненых и умирающих, бастионы на подступах к городу обстреливались, гибли люди, но защитники города не сдавались — их поддерживала любовь к родине.
Очень краткое содержание
Крымская война. Осаждённый Севастополь. Зима 1854 года. Рассказчик прибыл сюда ранним утром и отправился осматривать город.
- Рассказчик
- — наблюдатель, склонен к детальному описанию и анализу, много размышляет о защитниках Севастополя и сопереживает им, в нём угадывается сам Толстой.
На набережной он увидел людей, которые, несмотря на военное положение, привычно занимались своими будничными делами.
Затем рассказчик отправился в госпиталь, где увидел нескольких тяжелораненых солдат. С одним из них он поговорил и восхитился мужеством и стойкостью этого человека. Также рассказчик понаблюдал, как доктора оперируют раненых.
После этого он прошёлся по центральной улице города, где меньше всего были заметны следы войны, работали трактиры и магазины, гуляла нарядная публика. В одном из трактиров рассказчик услышал разговор о четвёртом бастионе, известном в городе как самый опасный, и отправился туда.
На четвёртом бастионе рассказчик познакомился с командующим там офицером и его солдатами и вместе с ними попал под настоящий вражеский обстрел. Во время обстрела снаряд попал в одного из солдат, и он умер, а офицер равнодушно сказал рассказчику, что такое тут происходит каждый день.
После этого рассказчик вернулся в город с осознанием того, что мужество защитников Севастополя основывается на глубокой любви к родине, поэтому победить их и поколебать их дух невозможно.
Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, — это убеждение в невозможности взять Севастополь, и не только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было силу русского народа…
Подробный пересказ
В оригинале повествование ведётся во втором лице: «вы подходите», «вы видите»
Переправа через бухту
Ранним декабрьским утром рассказчик подошёл к пристани Северной стороны, чтобы переправиться через бухту и высадиться на другой пристани — Графской. Было морозно, сквозь шум моря из Севастополя доносились звуки выстрелов.
На пристани начиналась дневная жизнь: прошёл отряд часовых, доктор спешил в госпиталь, проехала повозка с телами убитых, солдаты курили и перетаскивали грузы на судна, лодки с пассажирами причаливали и отчаливали от пристани.
Рассказчик выбрал одну из лодок и сел в неё, переступив через полусгнивший труп лошади. Лодка отчалила. С моря открылся насыщенный деталями вид: множество кораблей и лодок, движущихся по блестящей поверхности моря, светлые строения города, освещённые утренним солнцем, торчащие из воды мачты затопленных кораблей, а на горизонте — вражеский флот. Слышны были голоса людей и удары вёсел о воду.
Не может быть, чтобы при мысли, что и вы в Севастополе, не проникли в душу вашу чувства какого-то мужества, гордости и чтоб кровь не стала быстрее обращаться в ваших жилах…
Гребцами в лодке оказались старый матрос и молодой беловолосый парень. Во время переправы они увидели, как вдалеке взорвалась бомба, но это не вызвало у них никаких эмоций, они только равнодушно обсудили, что это палят с новой батареи.
Вскоре лодка благополучно пристала к Графской пристани.
Городская жизнь
На набережной бурлила жизнь: тут были солдаты и матросы, бабы продавали булки, русские мужики — сбитень из самоваров. Повсюду валялись заржавевшие ядра, чугунные пушки, а на площади, также заполненной разным военным оборудованием, спали и ходили солдаты и разные другие люди.
Рассказчик замечает, что, возможно, такое смешение лагерной и городской жизни может на первый взгляд показаться неприятным, и может создаться впечатление, что все перепуганы и суетятся. Но если присмотреться к каждому из этих людей, то станет понятно, что все спокойно и привычно делают свои дела так, как будто находятся в мирной обстановке, а не в осаждённом городе.
Напрасно вы будете искать хоть на одном лице следов … растерянности или даже энтузиазма, готовности к смерти … — ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно занятых будничным делом.
Эта будничная атмосфера, добавляет рассказчик, может заставить сомневаться в героизме защитников Севастополя, но в таком случае стоит посетить бастионы и госпиталь, где можно увидеть ужасные, но «возвышающие душу зрелища».
Военный госпиталь
Рассказчик направился в госпиталь, располагавшийся в бывшем здании Севастопольского собрания. В мирное время это был дом культуры и отдыха для морских офицеров. В большом зале находилось около пятидесяти тяжело раненных больных: одни лежали на койках, другие — на полу.
Рассказчик, зная, что «несчастные любят видеть человеческое сочувствующее лицо», подошёл к одному из раненых — старому исхудалому солдату — и заговорил с ним.
Рассказчик робко спросил солдата, куда он был ранен, и тот ответил, что в ногу. Тут рассказчик и сам заметил по складкам одеяла, что у солдата не было ноги выше колена.
Старик рассказал, что потерял ногу во время бомбардировки на бастионе — глянул, а ноги уже нет, только больно, словно облили горячим чаем.
…только как кожу натягивать стали, так саднило как будто. Оно первое дело, ваше благородие, не думать много: как не думаешь, оно тебе и ничего. Всё больше оттого, что думает человек.
Подошла жена солдата и стала рассказывать, в каком отчаянном положении на протяжении четырёх недель был её муж и как он страдал. Посетившие госпиталь великие князья пожаловали ему 25 рублей, а он им сказал, что хочет снова на бастион — учить молодых, раз уж сам воевать больше не может.
Жена говорила с особенным восторгом, и старик засмущался. Рассказчик же почувствовал, что ему хочется много сказать этому отважному и скромному человеку, но не смог подобрать нужных слов.
Пройдя дальше, он столкнулся с ещё более страшной картиной. На полу в нестерпимых муках, ожидая неминуемой смерти, лежал тяжелораненый солдат с белокурыми волосами. У него не было правой руки, он тяжело дышал, а от тела шёл запах мёртвой плоти. Жена старого солдата сказала, что поила его сегодня чаем, но он уже почти не пил.
На другой кровати сидела женщина с горячечным румянцем. Это была жена матроса: относя мужу обед на бастион, она попала под обстрел и лишилась ноги.
В соседней комнате доктора с угрюмыми лицами и окровавленными по локоть руками проводили ампутации. Рассказчик увидел ужасные зрелища: раненым отрезали острыми ножами части тел, они кричали, а те, кому только предстояла операция, смотрели на них, заранее ощущая ожидающую их боль. Это было настоящее лицо войны.
…увидите войну не … с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знамёнами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем её выражении — в крови, в страданиях, в смерти…
Выйдя из этого дома страданий, рассказчик с облегчением вдохнул свежий воздух. Он был рад, что здоров, но осознавал собственное ничтожество после созерцания страданий этих людей.
Разговоры в трактире
Миновав церковь и баррикаду, рассказчик попал в самую оживлённую часть города с лавками и трактирами, заполненную нарядными женщинами и офицерами. Войдя в одно из заведений, он услышал шумные беседы военных, которые одновременно обсуждали и качество подаваемых им котлет, и смерти своих товарищей.
За одним из столов сидел белобрысый морской офицер, который с напускной бравадой возмущался тем, как плохо на четвёртом бастионе, но не потому, что опасно, а потому, что на батарею нельзя пройти из-за грязи, и в доказательство показывал свои по колено испачканные сапоги.
Пробыв в трактире около получаса и наслушавшись различных разговоров, рассказчик отправился на тот самый четвёртый бастион, упомянутый белобрысым офицером. Этот бастион считался самым опасным в городе, рассказчик много слышал о нём: там погибало больше всего солдат, а побывавшие на нём говорили об этом либо с гордостью, либо с напускным равнодушием.
Дорога на четвёртый бастион
Пока рассказчик был в трактире, погода стала пасмурной и пошёл мелкий дождь. Он прошёл баррикаду и стал подниматься вверх по большой улице. Обстановка здесь была уже совсем не такой, как на улице с трактирами: необитаемые дома без вывесок, выбитые окна, пробитые крыши; на дороге то и дело встречались ямы от упавших бомб, повсюду валялись пушечные ядра. По этой улице ходили только военные и иногда — женщины, одетые в телогрейки и стоптанные башмаки.
Дальше вместо домов стали попадаться уже просто развалины, а впереди показалось чёрное грязное пространство, изрытое канавами — это и был четвёртый бастион. Людей тут стало ещё меньше, навстречу попадались уже одни солдаты, некоторые из них тащили носилки с окровавленными товарищами.
Звуки летящих снарядов, которые рассказчик слышал ещё в городе, тут стали гораздо громче. Он почувствовал «неприятное чувство нерешимости», но, посмотрев на какого-то солдата, который со смехом бежал под гору по грязи, он взял себя в руки и продолжил путь наверх.
Взобравшись на гору, рассказчик под жужжанье пуль дошёл до того грязного изрытого траншеями пространства, которое видел издалека, но это оказался ещё не четвёртый бастион, а Язоновский редут — место куда более безопасное. Это было военное укрепление около бастиона, где повсюду в жидкой грязи валялись неразорванные бомбы, ядра и черепки.
На бастионе
Миновав Язоновский редут, рассказчик по узкой грязной траншее наконец добрался до четвёртого бастиона.
Это была изрытая ямами площадка, где несколько матросов безмятежно играли в карты под земляным укреплением. Навстречу рассказчику вышел морской офицер, обрадованный любопытному гостю.
Офицер держался очень спокойно. Будничным тоном он рассказал гостю о недавней сложной бомбардировке, когда у них работала только одна пушка, о том, как недавно бомба убила 11 человек; показал рассказчику вражеские орудия, находящиеся совсем близко.
Чтобы удивить гостя, офицер даже приказал выстрелить из пушки. Несколько матросов весело подошли к ней и зарядили, раздался потрясающий «всё существо гул», всё заволокло пороховым дымом. Матросы с азартом наблюдали, как снаряд попал в неприятельские укрепления.
Со стороны неприятеля прилетело ответное ядро и упало рядом с рассказчиком, образовав воронку в земле. Началась взаимная бомбардировка, снаряды летали туда-сюда, посвистывая в полёте и оглушительно взрываясь при падении. Всё это пугало, но вместе с тем вызывало чувство «странного наслаждения».
Когда снаряд пролетел, не задев вас, … невыразимо приятное чувство, но только на мгновение, овладевает вами, так что вы находите какую-то особенную прелесть в опасности, в этой игре жизнью и смертью.
Но тут послышался стон человека — снаряд задел одного из матросов и вырвал ему часть груди. Он лежал в крови и в грязи, лицо его было искажено страданием, но когда его положили на носилки, на лице его появилось выражение восторженности, было видно, что он хочет сказать что-то важное и трогательное, но он смог произнести только: «Простите, братцы!». Его товарищ подошёл, надел ему на голову фуражку, а затем равнодушно вернулся к пушкам.
Офицер, свёртывая папиросу и зевая, спокойно сказал, что «вот каждый день этак человек семь или восемь» погибает.
Сила духа и любовь к родине
В город рассказчик возвращался «со спокойным, возвысившимся духом», уже не обращая внимания на свист ядер и пуль. Он шёл с ясным осознанием того, что завоевать Севастополь невозможно, как невозможно вообще «поколебать где бы то ни было силу русского народа».
Это осознание появилось у него не потому, что он воочию увидел множество военных орудий и укреплений, но потому, что почувствовал в людях, защищающих город, истинный дух защитников. Он понял, что всеми этими людьми двигает одно общее чувство, и именно оно является причиной, по которой они способны жить в чудовищных условиях осаждённого города, где им постоянно угрожает смерть, и спокойно выполнять свои обязанности, защищая этот город.
И эта причина есть чувство, редко проявляющееся, стыдливое в русском, но лежащее в глубине души каждого, — любовь к родине.
Наступил вечер, солнце последними багряными лучами осветило зеленоватое море, корабли, светлые строения города и людей на его улицах. Были слышны звуки старинного вальса, которым вторили звуки выстрелов с бастионов.
